Дана Минор
Подростковая преступность растет. Почти каждый день мы видим в новостях: тут мальчик напал на учителя, там девочка избила одноклассницу, здесь два школьника планировали совершить теракт — но их вовремя остановили. Но успеют ли остановить следующих?
В одной только Москве по итогам 2025 года число преступлений, совершенных несовершеннолетними, выросло более чем на 150%. Об этом заявил начальник главного управления столичного МВД Олег Баранов.
— Сотрудники полиции всё чаще выявляют факты дистанционного вовлечения несовершеннолетних в противоправные действия, в том числе из благополучных семей. Только в этом году за попытки поджога и покушений на убийство возбуждены уголовные дела в отношении четырех подростков. Во всех случаях установлено, что они действовали под длительным дистанционным влиянием преступников, — заявил сотрудник МВД.
Баранов связывает рост подростковой преступности с работой украинских спецслужб, которые, по его словам, под разными предлогами принуждают детей совершать преступления.
На эту острую проблему обратил внимание и президент России Владимир Путин. В начале марта на расширенном заседании коллегии МВД он потребовал «адекватно и оперативно» реагировать на рост подростковой преступности.
Глава МВД Владимир Колокольцев отчитался, что только в этом году предотвращено 21 нападение на учебные учреждения в 15 регионах.
— Поражает возраст правонарушителей — самому юному десять лет, — отметил он.
Педагоги устали терпеть школьный террор
Проблему видят все. Но предложение, как ее решить, выдвинули именно учителя. Экспертный совет по образованию направил в Госдуму законопроект о дисциплине в школах. Математик Алексей Савватеев, автор инициативы и основатель движения «Родная школа», подробно объяснил, что именно предлагается изменить.
В своем телеграм-канале он отметил: сегодня школа может отчислить ребенка только после достижения им 15 лет — с согласия комиссии по делам несовершеннолетних. При этом непонятно, куда он пойдет дальше: скорее всего, в другую такую же общеобразовательную школу. Существуют и специальные учебно-воспитательные учреждения (СУВУ) закрытого типа — их можно назвать аналогом исправительных колоний для подростков. Но попадают туда только по решению суда, если ребенок совершил преступление, но не достиг возраста уголовной ответственности.
Есть также СУВУ открытого типа — заведения, предназначенные для преодоления социальной дезадаптации. Туда можно направить подростка по решению комиссии по делам несовершеннолетних, но только с согласия родителей (и самого ребенка, если ему больше 14 лет). В таких учреждениях режим не жесткий: например, ребенок может вечером уходить домой, если живет рядом.
— Суть законопроекта — дать право школе переводить ребенка в СУВУ открытого типа без согласия родителей, если одновременно соблюдаются все три условия. Во-первых, ребенок совершил преступление, но не может быть привлечен к ответственности в силу возраста, либо привлечен, но осужден условно. Во-вторых, такой подросток, уже совершивший преступление, продолжает хулиганить, и школа хочет прекратить с ним отношения. В-третьих, получено согласие комиссии по делам несовершеннолетних на перевод, — пишет Савватеев.
По его словам, именно возможность инициировать перевод без согласия родителей — ключевое отличие от существующей нормы.
— Это решит самые острые проблемы — когда насильник возвращается в свою же школу и продолжает, если не физически, то психологически насиловать жертву. И разрушать учебную атмосферу — и в классе, и в школе, — подчеркивает учитель.
В предлагаемом законопроекте, уточняет он, четко обозначена категория детей, в отношении которой допускается такая мера. Речь идет о небольшой группе учащихся, но даже сама возможность изоляции, по мнению авторов, будет иметь большое воспитательное воздействие на всех остальных.
Вместе с тем, по мнению членов Экспертного совета, изменять законодательство нужно только в том случае, если есть сеть учреждений, куда можно фактически переводить таких подростков. Поэтому одновременно с поправками нужно расширить сети СУВУ открытого типа. Савватеев предлагает перепрофилировать под эти цели инновационные школы, о создании которых ранее говорило Министерство просвещения.
— Законопроект — первый шаг. Далее необходимы реальные действия по его принятию и расширению сети специальных учреждений для хулиганов, — заключает он.
Текст законопроекта и пояснительной записки опубликован на ресурсах участников Экспертного совета и поддерживающих его общественных организаций. По словам Савватеева, это первый пример в истории современной России, когда публичная законодательная инициатива в такой чувствительной сфере, как образование, исходит не от лиц, обладающих правом законодательной инициативы, а от граждан.
«Каждый ребенок — это отдельная судьба»: что об изменениях думают учителя?
Заслуженный учитель РФ Евгений Ямбург рад, что в обществе обсуждается эта инициатива.
— Расскажите, как вам идея возвращения спецшкол?
— Наконец-то эта идея дошла до людей. Еще в конце 80-х годов мы реализовали создание ППМС-центров (центр психолого-педагогической, медицинской и социальной помощи) в Юго-Западном округе Москвы. Это центры для выравнивания детей с антисоциальной направленностью. И это очень помогало, потому что очень многие дети в силу обстоятельств, например, из-за пьющих родителей, оказывались на улице, не посещали школу.
Сегодня, когда зашкаливает детская преступность, их стали восстанавливать. Но раньше в этих центрах работали специально подготовленные юристы, психологи, дефектологи, психиатры, потому что каждый ребенок — это отдельная судьба. Но всю подобную работу разгромили по ведомствам: психологи — в одну сторону, дефектологи — в другую, педагоги — в третью.
Большое количество детей содержать в этих центрах нельзя: только 12–15 человек, а ведь это экономически невыгодно. Вот всё и разграбили, сейчас начинает восстанавливаться. Ну, слава Богу, в России надо жить долго.
— Как должны выглядеть современные спецшколы?
— Школы должны реализовывать профессионалы. Сейчас детей отправляют в колонии, и это большая беда. Оттуда они выходят еще хуже: это академия передачи криминального опыта. Где-то до 80% детей, которые вышли из колонии, становятся повторниками — они повторяют эти преступления, затем совершают всё более и более тяжкие. Это идея хорошая, правильная. Но её нужно делать с головой, — уверен Ямбург.
В качестве положительного примера эксперт приводит Центр Петрынина из Хабаровска, который помогает трудным подросткам адаптироваться к нормальной жизни.
«Создавать заповедник для хулиганов — путь в никуда»: мнение психолога
Нам стало интересно: а вдруг массовое создание спецшкол только усилит детскую агрессию? Разбираем этот вопрос с психологом, экспертом по детско-родительским отношениям Лилией Богуцкой.
— По сути, раньше дети, помещенные в такие спецшколы, почти теряли шанс исправиться и стать лучше: они погружались в среду таких же хулиганов, и для них «трудное поведение» становилось нормой. Как не допустить этого сейчас?
— Если говорить резко: нельзя вылечить человека в той же среде, где он заболел. Но, с другой стороны, создавать заповедник для хулиганов — тоже путь в никуда. В этом процессе очень нужен приток здоровой энергии, а не только решетки.
У меня родилась интересная метафора: среда — это либо теплица, либо рассол. Если мы кладем в банку с солеными огурцами свежий огурец, то он неизбежно станет соленым. Так и со спецшколами, они у нас раньше всегда работали по принципу изоляции: собираем всех плохих и сложных в одном месте, закрываем, и что там происходит? Там подростки обучают друг друга всяким криминальным трюкам и финтам. Так что важно, чтобы фокус с тотального контроля смещался на реабилитацию. Нужно показывать детям другую норму.
Что мы знаем из психологии про сложное и трудное поведение? Это крик о помощи. Это возможность личности адаптироваться к боли. Если в спецшколе будут тьюторы, психологи, действительно хорошие социальные педагоги, и их будет больше, чем охраны, и там будут использовать способы и методы, которые помогают подростку свойственно его психике выговорить свою боль, показать ее как-то, довериться — например, через арт-терапию — а не выплескивать ее через агрессию и драки, то эта среда станет той, которая лечит, а калечит.
— Как вы думаете, поможет ли изоляция трудных подростков в спецшколы? Не озлобит ли это детей?
— Изоляция — это расписка в собственном бессилии. Давайте посмотрим на процесс: мы что-то не знаем, не понимаем — мы это откладываем, изолируем, прячем. Извините за такое сравнение, но вот есть у человека геморрой — и он о нем распространяться не будет. Краткосрочно это помогает: когда общество прячет хулиганов, всем становится спокойнее. Но самому ребенку это не помогает.
Это как сжатая пружина. Если мы закрываем ее в четырех стенах, не даем раскрываться, то давление будет только возрастать. Естественная реакция на всё это — озлобленность. Это реакция на несправедливость, на отвержение.
С точки зрения психологии, изменения начинаются тогда, когда есть принятие. Если спецшкола — это тюрьма, то мы получаем преступника, ведь среда формирует преступника. Если спецшкола — это место, где слышат ребенка, возможно, даже впервые, то у него появляются шикарные возможности жить по-другому.
— Может ли такое разделение сформировать социальное неравенство? Когда обычные школьники будут относиться к детям из спецшкол как к «отбросам» (как раньше относились к сиротам, например).
— Риски реально огромные. Эти ярлыки всегда приклеиваются намертво и формируют ощущение: «Я плохой, я испорченный». Тогда общество тоже начинает относиться к такому ребенку как к изгою. У него нет внутренней мотивации быть хорошим, ведь этого никто не замечает и не поощряет. Зато есть мотивация быть плохим, привлекать внимание через то, что получается лучше всего. Зачем стараться для тех, кто тебя уже списал?
Нужна система, которая развивает в детях их особые навыки. Классно получается что-то? Отлично, применяй это в неприступной жизни, получай социальное одобрение! Система должна учитывать: не важна твоя биография в этом деле, важно, что этот навык — твой. Тогда мы порвем порочный круг, из которого ребенку невозможно вырваться.
— На ваш взгляд, дети сейчас сильно изменились по сравнению с детьми, которые были 20–30 лет назад? Сейчас спецшколы для трудных детей нашего поколения — это действительно необходимость, или уже можно использовать другие меры?
— Подростки 80-х, 90-х, начала 2000-х — это всё разные миры. Например, в 90-е годы протест был физическим, уличным, а сегодня он больше в цифровой среде, в очень глубоких аутоагрессии и депрессии.
Если мы будем строить спецшколы по старому образцу, то это сравнимо с тем, как если бы коронавирус лечили, как чуму в средневековье или если бы к ранке по-прежнему прикладывали подорожник. Так что нам нужны центры психосоциальной помощи — не исправительное учреждение, а место, где семья будет работать как система, где будут использовать современные методы.
Изоляция — это уже крайне исключительная мера, когда есть реальная угроза жизни. Только тогда она будет работать. Во всех остальных случаях поддержка, включение в нормальную жизнь, терапия — это то, что будет точно работать в разы эффективней, — уверена Лилия.
Фото на обложке: unsplash
