Дана Минор
Cодержание
Со всех сторон на меня смотрят лица мертвецов: счастливые и печальные, серьезные и мечтательные, отпустившие этот мир и все его заботы. Я на кладбище. Здесь тихо и спокойно. Это — мир, где живые встречаются с мертвыми.
О смерти в нашем обществе говорить не принято. Когда собака стареет и умирает, ее отвозят «к бабушке в деревню», где она будет вечно играть и веселиться. Когда умирает бабушка, детям приходится узнать правду о смерти: она есть.
Мы не знаем, когда смерть придет за нами, и, несмотря на огромное количество теорий, не понимаем, что нас ожидает за этой чертой. Оттого возникает и страх. Вместе со страхом просыпается и другая сторона — жуткое любопытство: что будет со мной после смерти, будут ли родные меня оплакивать, как пройдут мои похороны и где меня похоронят?
Кто-то за ответами на эти вопросы приходит на кладбище: не чтобы попрощаться со своими почившими близкими, но чтобы коснуться мира мертвых и обрести душевный покой.
Кладбище — отдельное государствоКладбище — отдельное государство
Как и многие дети, Мария Хоменко впервые оказалась на кладбище вместе со своей семьей. Бабушка привела ее на могилу к своим родителям, чтобы навести там порядок: обновить цветы, прополоть сорняки. Тогда девушка и заинтересовалась чужими могилами.
Когда Мария подросла, то приехала в Питер. Здесь ее заинтересовало старое Смоленское кладбище, часовня с мощами Ксении Петербургской и некрополи с захоронениями знаменитостей около Александро-Невской лавры. Так ее туризм превратился в паломничество по кладбищам.
Несмотря на некоторую табуированность темы самой смерти, подготовка к ней в России — дело привычное. Многие пенсионеры заранее покупают себе место на кладбище, откладывают «похоронные» и выбирают посмертный наряд, чтобы облегчить заботы о своем захоронении для близких. Одна из бабушек Марии выбрала могилу с надгробием еще за десять лет до своей смерти — там не хватало только даты ухода. Правда, когда бабушка девушки ушла из жизни, работу все равно пришлось переделывать, ведь памятник из-за времени начал разрушаться.
Кладбище — место строгих правилКладбище — место строгих правил
На кладбище есть неписанные правила, основанные и на этике, и на суевериях: наступил на могилу — накликал на себя беду, заговорил слишком громко — помешал чужой скорби, рассмеялся — потревожил души ушедших. Кому-то они мешают чувствовать себя свободно, а кто-то постепенно к ним привыкает и в них же находит успокоение.
Сначала Елена гуляла там одна, потом приглашала и подруг. У могилы Михаила Горшенева, лидера рок-группы «Король и шут», у нее даже было свидание с нынешним мужем: «Мы вместе решили ночью пойти "Посидеть у Михи"», — вспоминает девушка.
Кладбище — не место для фамильярностиКладбище — не место для фамильярности
Для многих кладбища связаны еще с мистикой. Так и для Софии Челокиди. Ее с кладбищами познакомила подруга: по словам девушки, — «ведьма, эзотерик».
София отмечает: с неправильным человеком на кладбища лучше не ходить. Для таких прогулок нужна особая компания, которая не будет «фамильярничать с мертвыми».
«Страх смерти — это ужас перед потерей контроля»«Страх смерти — это ужас перед потерей контроля»
— Тема смерти в нашем обществе довольно табуированная. Почему так? Почему люди боятся ее обсуждать?
— Начну с того, что так было не всегда. В Средневековье смерть была привычной соседкой: эпидемии, войны и высокая детская смертность делали ее частью повседневности. Люди спокойно готовили завещания в 20 лет и держали дома черепа как напоминание о бренности бытия — memento mori («Помни о смерти», лат. — Прим. ред). Смерть была не врагом, а скорее строгим, но справедливым учителем.
Перелом произошел в эпоху Просвещения, когда человек решил, что разум может победить все, включая смерть. А в XX веке с развитием медицины мы и вовсе решили, что смерть — это просто техническая недоработка, которую вот-вот исправят. Смерть из естественного явления превратилась в личное поражение: не долечился, не так питался, не так занимался спортом, вовремя не заметил, вовремя не заработал на лекарства.
С точки зрения психологии, наш страх смерти — это не просто боязнь небытия. Это ужас перед потерей контроля. Мы живем в иллюзии (жестоко, но факт), что можем управлять своей жизнью: выбираем профессию, друзей, блинчики на завтрак, вуз, фильм на вечер.
А смерть — это единственное, что мы контролировать не можем. Она приходит без спроса, игнорирует наши планы и не интересуется нашим мнением. Вспоминаете слова Воланда из «Мастера и Маргариты»?
Эрнест Беккер в своей блестящей работе «Отрицание смерти» писал, что вся человеческая культура — это грандиозный проект по отвлечению от мысли о конечности собственной жизни. Мы строим пирамиды, пишем книги, путешествуем, заводим отношения и даже детей — все это попытки обмануть смерть, оставить след, который переживет нас.
— А как к смерти относятся сейчас?
— Сегодня смерть не просто табуирована — ее стерилизовали и убрали подальше. Мы спрятали смерть в больницы и морги, превратили в медицинскую процедуру, которой занимаются «специалисты». Большинство людей ни разу не видели настоящего мертвого тела, не участвовали в омовении усопшего, не копали могилу. Не подумайте, что я готова воскликнуть: «Какая жалость!», — я просто объясняю разницу.
Раньше смерть была семейным делом: бабушка умирала дома в окружении близких, дети видели весь процесс от болезни до похорон. Сейчас мы говорим детям, что «дедушка уснул» или «отправился на небо», создавая, между прочим, у них еще более иррациональные страхи. Очень рекомендую книгу о смерти и том, что происходит с телом после нее: «Съест ли меня моя кошка?» Кейтлин Даути — остроумная научная прививка от страхов.
Посмотрите, как мы говорим о смерти: «покинула нас», «ушла в лучший мир» или даже грубо «откинулся», «отдал концы», «зажмурился». Мы придумали десятки эвфемизмов, чтобы не произносить само слово или даже показать свое презрение, потому что «шучу» — значит, «не страшно».
В итоге получается парадокс: избегая разговоров о смерти, мы делаем ее еще более пугающей и мистической, хотя религия уже давно не довлеет над нами. Неизвестность всегда страшнее знания, а замалчивание превращает естественный процесс в источник иррационального ужаса.
Может быть, пора перестать делать вид, что мы — единственные бессмертные существа во Вселенной? В конце концов, как говорил Эпикур: «Смерть для нас ничто». Пока мы есть — ее нет, а когда она есть — нас уже нет. Довольно логично для такой иррациональной штуки, не находите?
— Несмотря на этот страх, смерть еще и влечет многих людей: кто-то смотрит хорроры, читает крипипасту или гуляет по кладбищам. Откуда возникает этот интерес? Почему тема смерти так влечет людей?
— Вот она, главная загадка человеческой природы: мы боимся смерти, но при этом не можем оторваться от экрана, а иногда и окна машины, когда за ним автокатастрофа. Забираемся в темные подвалы в хоррор-играх, слушаем подкаст про маньяков на ночь и специально идем на кладбище «за атмосферой». Когда мне было 16–17, я тоже туда ходила, но вот парадокс: мне уже давно не 17 (Эдвард Каллен, прости), но я все еще люблю кладбища. Давайте разберемся почему.
Помните библейскую историю? Адаму и Еве можно было есть что угодно, кроме одного-единственного плода. И что они сделали? Правильно, съели именно его. Человеческая психика устроена так, что запрет автоматически превращает объект в источник очарования.
Смерть — одно из самых больших табу нашего времени, а значит, самый притягательный объект для исследования. Особенно для молодежи, которая по определению должна бунтовать против установленных правил. Если взрослые так тщательно прячут эту тему, значит, там точно есть что-то интересное.
Современные психологи объясняют: наш мозг обожает адреналин. Страх смерти запускает все системы выживания одновременно: пульс учащается, зрачки расширяются, внимание обостряется до предела.
Когда мы смотрим хоррор или читаем страшилки, то получаем дозу «естественного наркотика» в безопасной обстановке. Мозг получает всю остроту переживаний, а тело остается в безопасности.
— Почему именно молодые так сильно интересуются смертью?
Молодость — это время максимального ощущения собственного бессмертия. В 16 лет кажется, что жизнь бесконечна, а старость — это что-то из области научной фантастики. Но где-то глубоко в подсознании живет смутная тревога: а что, если это не так?
Интерес к смерти помогает примерить на себя конечность жизни, не признавая этого открыто. Это способ задать главные вопросы: «Кто я? Зачем живу? Что останется после меня?» — через черный ход, не выглядя при этом слишком серьезными и взрослыми.
В готической субкультуре, например, смерть превращается в объект поэтизации. Черные одежды, кладбищенская символика, меланхоличная музыка — все это способ сделать смерть не пугающей, а красивой. Романтизировать то, что нельзя изменить. Это древний механизм: если чего-то нельзя избежать, можно попытаться полюбить.
В конце концов, молодость и смерть — старые знакомые. Во всех культурах самые трагические истории именно о молодых героях, которые умирают в расцвете сил. Ромео и Джульетта, Орфей и Эвридика, даже «Виноваты звезды» или «Все радостные места».
— Как понять, когда интерес к смерти — норма, а когда уже опасный выход за ее рамки?
— Нормальный интерес к смерти похож на изучение географии дальних стран — любопытно и волнующе, но без планов немедленной эмиграции завтрашним же вечером. Вы можете зачитываться Эдгаром По и Нилом Гейманом, обожать фильмы Тима Бертона и знать наизусть все кладбища города, но при этом продолжать строить планы на завтра, поддерживать дружбу и радоваться мелочам жизни.
Здоровый интерес к смерти — это всегда про жизнь. Он помогает лучше понять ценность существования, развивает эмпатию, дает философскую глубину. Только за эту статью мы с вами уже собрали несколько интересных книг. Получается контрастный душ для души: после соприкосновения с темой смерти жизнь кажется ярче, интереснее и значимее.
— Когда пора насторожиться?
— Когда человек не просто интересуется смертью, а начинает в ней «жить». Например, кладбище становится единственным местом, где он чувствует себя комфортно. Разговоры о суициде из философских размышлений превращаются в конкретные планы. То есть опасность начинается там, где заканчивается дистанция.
Есть еще несколько тревожных маркеров. Первый — суицидальная идеация, когда мысли о самоубийстве становятся регулярными и детализированными. Второй — социальная изоляция: человек перестает поддерживать отношения, теряет интерес к учебе, хобби и будущему. Третий — депрессивная триада: чувство безнадежности, собственной никчемности и беспомощности.
Есть и более тонкие признаки, конечно. Например, когда интерес к смерти становится единственным интересом. Когда человек перестает видеть красоту в живом мире и находит эстетику только в разрушении. Когда тема смерти начинает доминировать во всех разговорах и творчестве.
Самое важное — смотреть не на сам интерес, а на контекст. Подросток читает про вампиров, но мечтает стать врачом или писательницей? Рисует черепа, но активно общается с друзьями? Косплеит Уэнсдей Аддамс? Это совершенно нормально. А вот если он перестал есть, изолировался от всех и говорит только о том, как «хорошо бы уснуть навсегда» — вот тут нужно действовать и очень быстро.
Особенно важно не игнорировать прямые высказывания о суицидальных намерениях. Миф о том, что «кто говорит — тот уже не сделает», давно развенчан массой трагических историй. Большинство людей перед попыткой лишить себя жизни так или иначе сигнализируют о своем желании.
