Анастасия Щербакова
Иногда профессия не просто накладывает отпечаток, она диктует образ мыслей и творчество становится неизбежным продолжением ремесла.
«Профдеформация?». Нет, скорее удачный симбиоз. Ведь, как утверждал Иосиф Бродский: «Поэт всегда знает, что то, что в просторечии именуется голосом Музы, есть на самом деле диктат языка».
«Что я подслушала на филфаке?»
Если мир бе бо,
значит мир бе ба —
барабанной трелью,
корнем солодкá,
чтобы жизнь была нам
легка-сладка,
как продлить до ятя
слово «чѣхарда»,
чтобы Чехов был на славянский лад
и писал не просто «Вишневый сад»,
но:
«се естъ злонравия *jedus плод»
и плевать черешнею до зубóв.
А оттуда вдруг — мировое древо,
и течет под корень река-Минерва,
но что лучше — Пинега. Бытовая
заземленность маркирует карнавала
аз, а может и манкирует,
если перстнем героя не помятуют
(то, по Проппу, функция двадцать семь).
И неважно, что пишет там Пьер Корнель,
если в хрестоматии будет сноска:
где родился, вырос. И чья б повозка
до Москвы доехала и Казани,
мы народный гротеск… — допишите сами.
Но в сотворчестве будьте, прошу, скромнее,
чтобы не дойти до Иваноахметьевского
постмодерна.
Если мир бе бо
или мир бе ба,
все зачато было игрой в слова,
поплетеньем теньем плетенья тенья.
Ставлю vale. В книгу крошу печенье.
***
Вырывают рты трамвайные
предсказания печальные:
умирают боги давние,
бросив кольца обручальные;
И не сыщешь днем с фонариком,
где, привязанный на ниточке,
бродит пес с воздушным шариком
у кондитерской витриночки;
Где гуляют, руки в варежку,
молодые-незнакомые,
загибая парка краешек
в оригамистую мордочку;
Где, мечами шпалы скрестившись,
переменчиво вальсируют,
поезда, невольно встретившись,
сонной ласкою подмигивают;
Где дома теснятся щеками
и, смущенные, кокетничают,
заглушая водостоками,
как соседи тихо сплетничают;
Где рука с сухими пальцами
огибает локоть бежевый;
в белом платье тонут танцами
рек серебряные бережки.
Сжав в кулак все человечество,
как письмо в тоске прощальное,
боги крошат крошки вечности,
бросив кольца обручальные.
